Ярослав Савченко. Первый сон, второй сон

Анюта выбегает на разбитую аллею у детского сада. Вязкая тишина и яркий свет луны все тревожат. Строем проплывает мимо небольшой взвод солдат в буденовках и шинелях.
Слева, за пустырем, в небо врезается многоэтажка. Свет выпадает из родительской квартиры, прихватив с собой тени снующих. Они все еще там! Надежда срывает встревоженную Анюту и несет мимо вписанной покрышками игровой площадки. Упругий воздух стопорит девочку, но желание снова увидеть родителей наполняет ее силой, проталкивает в темный подъезд.
Старый лифт приглашает Аню прокатиться, подмигивая обожженными кнопками. Девочка входит и выбирает последний этаж, но кабина еще минуту гудит на месте. Только двинувшись, лифт сразу же застывает. За открывшейся дверью — друг детства, пухлый черноволосый Сергей, он зазывает прогуляться под балконами соседних домов, но  девочке нужно спешить, чтобы успеть домой к часу. Шаткая кабинка срывается и падает. «Нет! Мне же наверх!» — думает в испуге Анюта и тут же, не ощутив удара, вновь оказывается в прохладе первого этажа.
«Нужно по лестнице», — решает девочка, но на пути встает силуэт с аккуратно собранными в гульку седыми волосами — старуха нависает тучным телом над отставленной лакированной тростью. Ее заключенные между хомячьими щеками губки неясно лепечут, сквозь узкие щелочки глаз просачивается недоверчивый взгляд, рядом тявкает собачонка. Анюта узнает в старухе давно умершую соседку, часто именно в такой позе женщина нудила детям о приличиях.
Уже отчаявшись, девочка прыскает на видение, отталкивает его и бежит к ступеням. Впереди — полные детскими страхами неосвещенные пролеты, но Анюте нужно срочно домой, ее в последний раз ждут родители. Она вздыхает и делает шаг: дверь квартиры распахнута, внутри — пусто и темно, сквозь открытые настежь окна сочится лунный свет вперемешку с прохладой летней ночи. Анютин взгляд выпадает из окна и бежит вслед за взводом оловянных солдатиков — часовых ее детства. Дыхание надламывается, девочка опускается на стул и начинает тихо, спокойно плакать, проливая слезы о чудесном, но прошедшем времени.
Солнце смотрит параллельно земле. Мы с отцом спускаемся по склону. Одежда ломается и хрустит в утреннем свете. Нити врезаются в пальцы — несу рыбацкую сеть. Отец оборачивается с уверенным взглядом, что важней этого дня в жизни еще не было. Поправляю волосы и отвечаю улыбкой. Чувствую ногами остывший воздух, грудью — теплый восход. Встающий день разбивает все грубыми тенями, поддевает лучами туман у самой земли. На берегу отец еще раз оглядывается — молодой, с полной улыбкой, но я узнаю эту молодость, она с ним приключилась давно. В спину врезается лилово-розовый оклик зари, деревья держат между ветвями куски сырой ночи. Даю отцу край сети, он берет не глядя, его улыбка все еще полна, он секунду стоит передо мной весь, дарит живой, доверяющий взгляд и заходит в воду, тянет сеть поперек равнодушной реке, одежда плывет в стылом мутном потоке. Гладь ползет вверх по телу отца: он вздыхает, снова вздыхает, его вздохи — хрусталь, не надбитый эхом. Камыш теснит берега. Солнце смотрит параллельно земле. Точно знаю, этот день — лучший в моей жизни.
Теперь мы сидим на берегу, дышим свободно. Мысли выразительней в утреннем холоде. Отец говорит о матери. Тоже о ней вспоминаю, но что-то волнует — он не может ее знать, ведь он так молод. Иссиня-багровый отблеск пронзает летящего над нами грача. С запрокинутой головой спрашиваю отца, откуда он знает мать. Но отец поворачивается ко мне с другим выражением; уверенно говорит, сколько литров уйдет на поливку, сколько времени мы потратим на это. И я вспоминаю вечер накануне, говорили о грядках с овощами. Закатная тень нашего дома лежала над всем миром. Это был лучший вечер в моей жизни. Теперь здесь утро. Луговые травы ждут покоса. Пора бы доставать сеть. Говорю, что уже наступило время и можно забрать улов. Отец смотрит с выражением открытия, в нем горит вдохновение, он срывается с места, и я бегу следом. У самой воды замираем, отец говорит кому-то «Привет», затем — резкий хлопок — мать расправила полотенце позади нас. Дергаю головой, но там никого: склон, по которому мы спускались, почти отдал всю сырость, солнце выжигает остатки ночи.
Растерянный, оборачиваюсь: разве мать ушла? Но отец снова бежит к сети, что-то сильно меня волнует, и его тоже, путает мысли. Капли разлетаются янтарем: мы тянемся ко дну, загибаем спины, бросаем друг другу взгляд согласия и достаем. Острая киноварь пронзает меня и отца — это все еще смотрящее параллельно земле солнце. Ужас начала дня разрывает гранит высоко на другом берегу: глыбы горят рубинами, пурпуром осыпаются на траву. В сети ничего нет.
Смотрю на отца — он стар и горько плачет в ладоши. Позади него утонувшая ветвь отпускает мусор, тот медленно скользит по течению в сторону солнца. Сын, я не знаю, о ком ты говоришь, у нас  матери никогда не было, ее взгляда ты не можешь знать, и ты должен мне поверить, она никогда не обнимала тебя робко при встрече, не целовала в щеку, ты не говорил с ней, ты это где-то нашел, матери никогда не было.
Я верю отцу: забываю ее лицо; не помню ситуаций с ней; не знаю, кто — она; теряю, о чем мы говорили.
Все вокруг — пустая степь, сейчас я это вижу. Небо трется о взбешенную сухую дернину. Мы стоим одни в мертвой реке, держим исхудалую сеть. Здесь рыбы нет уже давно. Отрываю взгляд от укрытых илом ног — и отца теперь нет, тоже нет. Холодный воздух дерет волосы, режет лицо.
 /
 /
 /
Заказать книгу

Щоб купити це видання, представся і вкажи своє місцезнаходження, будь ласка. Ми з тобою дуже швидко зв'яжемось.